— У вас плохая привычка часто цитировать, — сказала Анна.—Поскольку я никогда не могу определить ни содержания, ни автора, меня это задевает.

Дэнис извинился.

— Это издержки образования. Когда говоришь о чем-то и используешь к случаю чью-то готовую фразу, то кажется, что получается живее и убедительнее. А потом есть еще множество красивых имен и слов — монофисит, Ямвлих, Помпонацци... Называешь их, ликуя в душе, и чувствуешь, что побеждаешь в споре уже благодаря одному их магическому звучанию. Вот к чему приводит образование.

—Вы, может быть, жалеете о своем образовании, — сказала Анна. — Мне же стыдно, что у меня его нет... Посмотрите-ка на эти подсолнухи! Ну не прелесть ли?

— Черные лица и золотые короны — как эфиопские цари. И мне нравится, как синицы опускаются на них и изящно выклевывают семечки, в то время как другие птицы, не столь ловкие, с завистью смотрят на них, копошась в пыли в поисках пищи. С завистью смотрят на них? Боюсь, это литературщина. Снова образование. Всегда оно, в конце концов, сказывается!

Он замолчал. Анна села на скамейку в тени старой яблони.

— Я слушаю, слушаю, — сказала она.

Он не стал садиться, а ходил взад и вперед перед скамейкой и говорил, слегка жестикулируя.

—Книги, — сказал он, — книги... Читаешь так много, а знаешь о людях и жизни так мало. Замечательные толстые книги о Вселенной, о разуме, об этике... Вы не представляете, как их много. За последние пять лет я, должно быть, прочитал их тонн двадцать или тридцать. Двадцать тонн рассуждений! И вот с таким грузом тебя выталкивают в жизнь!