Терраса перед домом представляла собой узкий длинный газон с изящной каменной балюстрадой и двумя кирпичными беседками по краям. Склон, на котором был построен дом, круто спускался вниз, так что терраса располагалась необычно высоко, футах в тридцати над лужайкой сада на склоне. Если смотреть снизу, высокая сплошная стена террасы, кирпичная, как и дом, имела почти устрашающий вид крепостного сооружения — своего рода бастиона, с парапета которого открывались далекие пространства. Ниже, окаймленный густой стеной подстриженных тисов, был плавательный бассейн с каменными стенками, а за ним простирался парк с толстыми вязами, зелеными лужайками и мерцающей на дне долины узкой полосой реки. По другую ее сторону поднимался отлогий склон, расчерченный уходящими вверх квадратами возделанной земли. Справа, в неизмеримой дали, голубели холмы.

Чайный стол был накрыт в тени одной из беседок. Дэнис и Присцилла застали всю компанию в сборе. Генри Уимбуш начал разливать чай. Это был один из тех не стареющих и не меняющихся мужчин лет шестидесяти, которому по виду можно дать и тридцать, и сколько угодно. Дэнис знал его почти столько, сколько помнил себя. За все эти годы его бледное, довольно привлекательное лицо почти не постарело: оно было, как его светло-серый котелок, который он носил и зимой, и летом, — неопределенного возраста, спокойное, безмятежное и ничего не выражающее.

Рядом с ним, но отделенная от него и от всего остального мира почти непроницаемой стеной глухоты, сидела Дженни Маллион. Ей было лет тридцать. Вздернутый нос, румяные щеки, каштановые косы, закрученные над ушами в кольца. В невидимой башне своей глухоты, одинокая, она смотрела на мир сверху вниз пронзительным взглядом. Что думала она об этих мужчинах и женщинах и обо всем вообще? Этого Дэнис никак не мог понять. В ее загадочную отчужденность что-то проникало. Даже сейчас некоторые понятные только в этом кругу шутки, казалось, забавляли ее, ибо она улыбалась про себя, и ее карие глаза поблескивали, как два круглых камешка.